КИШИНЕВ, 10 фев - Новости-Молдова, Елена Шатохина. КИШИНЕВСКИЙ ХИТ - «ЧЕРНАЯ ШАЛЬ». Неизвестно,  кстати сказать, в каком подходе или методе, научном или вот таком личностно-литературном больше подводных камней. В нашем случае опасность таилась от банальностей до панибратства, а то и в литературной, плохо скрытой ревности и присвоения (мой, мол, Пушкин и лучше знаю, что ему присуще), что в свое время изрядно обескровило и обмельчило исследования даже таких больших художников слова  как Ахматова и Цветаева, не говоря уже об иных исследователях или романистах-сенсационщиках…

Поэтому опасение, что и тут, в том или другом контексте, мелькнет хлестаковское «мы с братом-Пушкиным на короткой ноге» существовало, но отхлынуло. Как и опасение, что мы погрязнем в мелких этнографических, краеведческих реалиях кишиневского периода: тут поэт стоял в полосатых штанах, недалече Земфира бродила по полянам с вольною толпой, а там жил «милый Инзушко», рядившийся по вечерам в старый халат… экзотика! И это все было бы вполне мило и безвредно. Но в то же самое время четко сказало бы, что мы не в силах шагнуть за рамки дискурса «по святым местам», попытки  провинциального обзора, и не можем сообщить ничего веского и нового о «солнце русской поэзии», а нам  лишь повезло жить вслед за да Пушкиным через 190 лет тоже – надо же! - в Кишиневе, и история каждого  переулка нам как родная и каждый камень о чем-то говорит.

Известное литературное целомудрие при свободном личном взгляде и оценках, догадках и предположениях, даже пересмотре  известных фактов жизни гения, безусловно, многое сказало о вкусе, чувстве меры и такта автора «Гадания…».

Александра Юнко «правильно» начала книгу как бы с не главного, словно вводя нас на большую дорогу с боковой узкой тропинки. Этой тропкой оказались «этнографические» кишиневского периода реалии. Но и тут  автор не забыл упомянуть о «яблоке раздора» - для иных полуграмотных  воителей ставших спекулятивными строках: «Проклятый город Кишинев! Тебя бранить язык устанет...», напомнив о совсем иных «интонациях» поэта: «Я оставил мою Молдавию…», «О Кишиневе я вздохнул…», «Мне стало жаль моих покинутых цепей…».

Автор не слишком задержался на этих реалиях - Пушкинской горке, Инзове, истории сочинения «Черной шали» и т.д., пусть эта поучительная часть сослужила свою службу – напомнить школяру, что он пропустил по внеклассному чтению,  возразить «знатоку», что дьявол ложного всезнания поджидает как раз  в истрепанных и многократно упомянутых деталях, уводящих от главного.

Вот, казалось бы, чем не затрепанная как книжка тема – хит бессарабского происхождения «Черная шаль» (эссе «Гляжу, как безумный…»)? Но что делает Александра Юнко с  этим разобранным на части сюжетом? Какими писательскими приемами дает расширение теме? Какую рисует даль? Она уводит от штампа - пишет не столько о самом романсе, вечно прячущейся в складках шали реальной цыганке, сколько о самом пушкинском времени – повальной моде на легкий жанр, о том, что и даже многие лицейские товарищи Пушкина писали музыку и слова романсов. Тут органично оживает и вечер «презентации» модного романса, на котором за роялем был сам Грибоедов, а там уже и до премьеры «Черной шали» в Большом театре оказалось недалеко, как и от отзывов современников, небывалого успеха сочинения по всей России. Фактически  мы узнаем о вещах не затасканных - с чем Пушкин  как известный поэт «входил в народ», как становился популярен, какими произведениями укреплялась в молодости его слава, что принято забывать или считать само собой разумеющимся. И вот этот прием «расширения», когда, выбирая, казалось бы, небольшую, узкую тему, автор стремится дать ей иной ракурс, чрезвычайно типичен для эссе Алексндры Юнко.

Отвести взгляд от протоптанной дорожки автору помогают ссылки и внутренние источники, иногда так плотно присутствующие, что в одном небольшом отрывке встречаются - как в эссе «Гляжу, как безумный…» - и до нескольких эпизодов, и до дюжины фамилий современников Пушкина и связанные с ними факты. Раздраженный и нетерпеливый читатель, увидав такую жадность до фактов и подробностей, столь резкую смену «тем и вариаций» внутри одной взятой главы, возможно, способен поставить автору эдакую плотность в упрек: «Помилуйте! Какое пестрое собранье лиц! На одной странице у вас Виельгорский, а там уже Щепкин с Верстовским, и Вяземский не за горами… листнул книгу, и только на одной 31-ой странице обнаружил подряд уже 17 новых имен, целый абзац, а мне как за всеми уследить?!». Это рекорд книги, но часто «в рамках» одного этюда и даже на одной странице книги встречается десять и соответственно  пять-шесть имен - современников ли, исследователей, композиторов, театралов, адресатов лирики поэта, друзей и т.д., словом, лиц, имеющих к теме Пушкина прямое отношение.

В общем, как говорится, вздохните глубже и приготовьтесь к авторскому  взгляду на Александра Сергеевича. Автор  сам сказал, как не стоит обращаться к Пушкину, когда мешают вековые наслоения – авторитеты, комментарии, толстые тетради с лекциями и прочее: но попытаться  свежо, без лишних наслоений, по-дошкольному - стоит. «Мы наравне с гением, потому что этого желает он сам».

А потому автор не чинясь, не приседая и не извиняясь за свое самовольство, за «произвольное обращение с материалом», стал смело вынимать из волшебной, необъятной русской душегрейки по имени Пушкин то его излюбленных героев и героинь, то его привычки, то словцо, то окружение, то замыленный факт биографии (как хрестоматийное «чудное мгновенье» - Анну Керн), то бытовую деталь того времени,  но главное, главное…  наше с вами заблуждение на его, Пушкина, счет. 

Оказалось, что в большей части своих эссе Ал. Юнко или спорит с распространенными мифами на счет гения, или, как минимум, дает беглую, но многоговорящую отсылку-уточнение, заставляющую  по-новому взглянуть на устоявшиеся прописи школьных хрестоматий, как то: многие исследователи считали Татьяну Ларину alter ego самого Пушкина, а не просто «милым идеалом», плодом воображения поэта, подчеркивает автор. Что попросту значит одно: «госпожа Бовари - это я», и что Пушкин смог наделить своими чувствами и нравственным выбором родоначальницу любимых женских литературных образов 19 века, от Тамары в  «Демоне» до Лизы Калитиной в «Дворянском гнезде» и далее везде. Иными словами, задал высоту, дал образец и обозначил развитие русского женского характера на многие десятилетия. И этому идеалу - то есть, читай, самому Пушкину - в реальной жизни многие последовали.

Выходит - делаем мы вывод после чтения эссе - Пушкин сильно влиял и формировал русский характер прямо по ходу своей жизни и творчества, а не «посмертно»? Задолго до «переваривания» его творческого наследия «умудренными» потомками? Получается - что так. Это все к тому, что из короткого и даже не слишком развернутого автором замечания  вытекает многое. Вот этого и добивается автор: жадного чтения Пушкина.

Касаясь темы дуэли Пушкина (вот, казалось бы,  избитый контрапункт!) Ал. Юнко не забывает дать иронический вариант иного развития событий жизни Пушкина - успешного придворного или  чиновника, и напоминает нам главное: быть может, самое величайшее творение Пушкина - его жизнь, как бы трагично она не оборвалась. И точно: этот щедрый подарок личного примера - русскому человеку, его самосознанию и идентификации - трудно переоценить. Пушкин оставил, быть может, единственный законченный и совершенный в истории русской литературы пример, когда личность и её  высочайшее духовное  воплощение - творчество образовали неразделимое целое; гений и его биография слились. Поэт и в жизни оказался не оторван от своих строк, ни от дружбы, ни от провозглашенных нравственных норм, ни от любви, ни от совести и чести.

Были чернила - стали собственной кровью

Реальная человеческая жизнь - «между ангелом и бесом» - оказалась возможной и удивительно гармоничной.

Что же удивляться, что даже пушкиноведы, не говоря о писателях, вот уже которое десятилетие тяготеют не столько к разбору текстов произведений поэта, копаясь в уточнениях, черновиках, источниках и аналогах, коннотациях и аллюзиях, сколько стремятся к самой личности Пушкина, разгадкам мотивов его поступков, феномена жизни, последней дуэли и её причинам.

Все, быть может, потому, что мы имеем дело с универсальным человеком русского Возрождения, воплотившим себя не в живописи или изобретениях, как Да Винчи, а в Слове и Духе. И возможно, эти духовные крылья появились как нельзя вовремя и были на том историческом отрезке востребованнее и нужнее русскому народу, чем изобретения универсумов западного Возрождения. Кто знает!

Автор в сжатом текстовом пространстве эссе часто берет бархотку и бережно «чистит» знаковую фигуру русской литературы и русского самосознания от обывательских сальных похлопываний. А заодно - от якобы устоявшихся пониманий тех или иных моментов жизни поэта, касается ли это мнимой привычки то и дело распивать «вдову Клико», быть «вечным воздыхателем» графини Воронцовой, пугливо-суеверным от любой  встречи с попом, перебегающим дорогу зайцем, или то и дело заниматься красой ногтей.

Продолжение следует.